Спасибо брат!

59 подписчиков

Свежие комментарии

  • Михаил Афонин
    мы помним5 ноября 1999 года.
  • Михаил Афонин
    всё так братГРИГОРЬЕВ Владими...
  • Михаил Афонин
    спасибо брат30 ноября 1999 года.

Пуштуны

Все фото, материалы и картины художника
Хомутинникова Анатолия Павловича
на сайте размещены с разрешения сотрудников музея
памяти воинов - интернационалистов "Шурави"
и лично директора музея, Салмина Николая Анатольевича.



Пуштуны


...Сон улетучился, разогнанный урчащими звуками, исходившими из чрева. Треклятый арбуз, а может быть, дыня? Мысли о дыне чудно трансформировались в воспоминания о базаре, голова наполнилась цветными картинками старого Герата. Вот поехала повозка с овощами, в которую впряжен маленький ослик. Вот уподобившийся ему хазареец потащил втрое большую телегу. На первый взгляд кажется, что живут здесь одни таджики да хазарейцы. Но это не так. Кое-где плотными группами обитают пуштуны, которых таджикское население не любит и при каждом удобном случае «выдавливает» из зон их обитания. Интересный район в сердце старого Герата — Базаре-Ирак, смыкающийся с Базаре-Малек, который наши военные окрестили «кандагарским рынком». Очень неспокойное место. В военной форме здесь лучше не появляться вообще — прибьют стопроцентно. На самом рынке обитают почти одни таджики, а вот в «зеленке», что прилегает к дувалам, выходящим на этот базар, — пуштунская засада.
В зеленой зоне тянутся до самого деревянного моста окрещенные русскими как «фарши» кишлаки. Люди там живут вахтовым методом, спасаясь от обстрелов в соседнем Иране. Кстати сказать, персидское слово «вахт» дошло до нас из древности и на русском означает не что иное, как время. Армейцы называют этот мост «духовским», стараются особо туда не соваться. Но иногда приказы кабульских маньяков загоняют их в эти края, и тогда там начинается мясорубка. Теряя изрядное количество бойцов убитыми и ранеными, наши обычно откатываются назад и едут с потерями обратно в полк. Через пару часов «фарши» начинают прессовать реактивные установки «Град» и тяжелая артиллерия, превращая все живое в пыль и груды глины вперемешку с виноградной лозой. Иногда, пока военачальники из штаба 40-й рисуют красные и синие стрелки на другой части карты страны, наши ребята отдыхают, пользуясь для своих нужд другим мостом, более прочным. «Духи» окрестили его «советским», и туда, в отличие от нас, не лезут. Вообще они здесь не инициативны. Огрызаются лишь тогда, когда их совсем уж достанут. Точно как пчелы из разоренного улья. Впрочем, побродить по этому базару в сопровождении аборигенов еще в 1983 году было вполне возможно. Там довольно интересно.


Вообще на Востоке базар — не только рынок в нашем понимании, а скорее место общения людей. Там можно целый день продавать один банан или гранат, зато наговориться и пообщаться всласть, узнать все новости, решить свои дела. Только на первый взгляд кажется, что восточные базары похожи один на другой как две капли воды. Это совсем не так. Взять базары (не отдельные дуканы) в ряде городов. Ну, например - кандагарский, кабульский, гератский, чагчаранский и шиндантский. Что касается последнего, то он, естественно, располагается не в «Березке» штаба нашей дивизии. До городка Шиндант – скромного административного центра, куда иногда заглядывает хитрый таджик Туран Исмаил, надо еще ехать на машине минут сорок. Я мысленно разместил эти базары по убывающей с точки зрения концентрации на них пуштунов среди общего числа обитателей торжищ. В Кандагаре — 95 процентов пуштунов. В Шинданте, предположим, пять. По отношению к иностранцу эти базары ведут себя совсем по-разному. Чем меньше пуштунов в общем числе обитателей базара, тем легче этот базар «ассимилирует» тебя под свой размеренный ритм жизни. На «непуштунском» базаре ты очень быстро становишься его «игроком». Тебя ловят взгляды торговцев, для которых ты, во-первых, возможная часть их сегодняшней прибыли, во-вторых, источник информации как таковой — полезной или бесполезной, в-третьих, такой же элемент составляющей базара, на котором комфортно чувствуют себя рядом и таджики, и узбеки, где заняты непосильным трудом — тягой огромных телег — хазарейцы, и, наконец, в-четвертых — источник возможной подачи милостыни для нищих. Вообще о таком базаре остается впечатление как о том месте, где твоя бдительность после некоторого времени притупляется.

Вспомнил, как однажды, когда собирал в Герате материал по иранскому шиитскому проникновению в приграничную зону, купил на базаре дочке красивую футболку с рисунком, покрытую, как мне поначалу показалось, арабской вязью. А когда маленькая Ксюша, едва научившись ходить, стала «рассекать» в ней по Кабулу, став при этом предметом пристального изучения взрослых афганцев, я удосужился наконец внимательно прочесть, что же на ней написано. И поразился своей невнимательности. На фоне плотно сжатого кулака зеленого цвета иранский постер сообщал, что 20-й век — это век победы исламской революции, и призывал мусульман-шиитов к объединению. Н-да, чудно, а я и не заметил, заболтавшись со словоохотливым таджиком.



Пуштуны


Если ты еще и лопочешь на их языке — то становишься «вжившимся» элементом этого на первый взгляд хаотичного потока людей. Такой базар—губка, впитывающая тебя, как воду. Она вбирает в себя всех, кто только может «впитаться». С такого рынка вряд ли уйдешь, не приобретя какой-нибудь безделушки или не попив фанты, не купив гранат или виноград у таджика. На таком базаре тебе обязательно дадут «бахшиш», а если ты еще и словоохотлив — то большой «бахшиш». Если ты торгуешься — значит, ты «их» человек. За одну купленную морковку, на приобретение которой ты затратил 20 минут и торговался, тебе поднесут чай и орехи, заведут разговор, из которого вынесут для себя вагон информации, полезной и бесполезной. Но это — обмен мыслями — своего рода игра, составляющая неотъемлемый атрибут жизни Востока.


Я мысленно представил себе обычную резиновую квадратную мочалку «губка» красно-кирпичного цвета, которая лежит у меня в ванной комнате в Кабуле. Она впитывает воду. Я этой мочалкой тру свое тело, мне приятно. Мочалка как таковая, лежащая в ванной, меня не раздражает, не режет глаз. Лежит себе и лежит.


А если взять рынок, где чрезмерно велика концентрация пуштунов? К примеру, рынок в Кандагаре. Передо мной в ванной комнате лежит красно-коричневый предмет, похожий на мочалку. Я хочу взять его в руки и потереть себе живот или спину. Но с удивлением отмечаю, что это и не мочалка вовсе, а кирпич, которым без того, чтобы не содрать кожу, и не потрешься. Разве что мозоль спилить сгодится. Этот кирпич, как и керамическая плитка, втягивает в себя какое-то количество жидкости. Но чрезвычайно малое. Результат этого впитывания таков: в течение десяти минут он влажен. Потом опять сух. Интересно сравнить, сколько воды впитается в губку, а сколько. — в кирпич. На пуштунском рынке ты — чужеродный элемент. На тебя не рассчитывают при извлечении прибыли, ты вряд ли говоришь на их языке, и поэтому не представляешь особого интереса как большой источник информации. Если ты вдруг подал милостыню нищему — ты станешь предметом пристального изучения всех без исключения обитателей этого базара. Там не принято, чтобы иностранец подавал деньги пуштуну. Обитатели этого базара чувствуют по отношению к тебе если не полное превосходство, то ставят тебя на некоторую ступень ниже себя. Что для них иностранец? Побежденный неоднократно. Они бивали лучшую армию в мире — британскую — и не один раз. Кстати, финальное побоище последней пуштуно-британской войны произошло в небезызвестном многим Спин-булдаке. На этом базаре твой взгляд скользит скорее не по товарам, а по лицам его обитателей, от которых ты подспудно ждешь беды. Они же не чувствуют тебя источником какой-либо пользы или прибыли для себя. Ты там чужак. Если ты ведешь себя как запуганная жертва, озираешься по сторонам, они еще больше ощущают свое превосходство над тобой. Если ты с наглой рожей, как танк, прешься среди них, разрезая людской поток, они начинают испытывать к тебе чувство несколько другое. Ты встаешь на ступеньку выше в их иерархии, становишься «солдатом», чужаком, моральную силу которого приходится если не уважать, то терпеть. Но при любом раскладе, как бы ты себя ни вел, что бы ты там ни делал, ты — чужой. Если вдруг заговорить с ними на пушту, они удивятся, что ты знаешь их язык. Но в отличие от таджиков, которые будут подробно и обстоятельно расспрашивать, где ты его выучил, цокая языком, у пуштунов сформируется совершенно другая мысль — что ты шпион. А если так, то надо молчать как партизан. То есть отсутствие языкового барьера становится там еще и барьером в общении. Их может заинтересовать лишь то, что ты вдруг затараторишь на чистом джелалабадском диалекте или на урду.


Опять же они подумают, что может делать здесь носитель этих языков враждебных племен? Не иначе как прибыл сюда с какой-то миссией. И интерес ты для них будешь представлять только с точки зрения получения этой информации. Бесполезной информации они на базаре не приемлют. Если таджики берут всю информацию, а потом как бы отфильтровывают для себя нужную, то здесь бесполезная информация может служить только как личная характеристика тебя самого в их глазах. Здесь, как удачно выразился один из моих друзей, нельзя говорить больше, чем знаешь, а нужно говорить ровно столько, сколько знаешь, и ни капли больше.


Я плотнее подбил под голову подушку и, косясь на храпевшего рядом офицера, тихонько закурил.

Действительно, я очень редко покупал что-то себе на базарах в Кандагаре. Долго там не задерживался, потому что чувствовал себя не в своей тарелке. И уходил обычно без покупок, не вступая в ненужные разговоры. Это не было интересно ни мне, ни «торговцам». Примечательно, что и «березовые» чеки купить в Кандагаре значительно трудней, чем в Кабуле или Чагчаране. Пуштуны не хотят входить в доверительный контакт с шурави, оставаясь при своих. Купил я в Кандагаре, помнится, всего один раз большую зеленую изнутри дыню и помидоры, похожие на наши крымские, за которые отдал баснословные по афганским меркам деньги. В Кабуле кандагарские дыни и помидоры были несравненно дешевле, хотя и считались лучшими в Афганистане.


На непуштунском базаре выгодные, проходные торговые места распределяются в зависимости от толщины кошелька торгующих. На пуштунском — представителям других народностей предоставляются самые зачуханные места, сколько бы у них денег ни было, если предоставляются вообще. Редкий таджик, если он не сумасшедший, поселится вблизи от пуштунского жилища. Если такое происходит, значит, рано или поздно дом таджика будет разорен. Пуштуны чувствуют свое превосходство в силе над всеми другими народами как населяющими Афганистан, так и за его пределами. Их можно взять только хитростью, но не силой. Но так как они сами хитры, как черти, то эта задача представляется весьма проблематичной. Надо быть иезуитом, чтобы их перехитрить. Долгие столетия таджики и хазарейцы дрались с ними за место под афганским солнцем, используя хитрость и уловки, объединяясь в один большой кулак. Если мысленно представить карту народов, населяющих Афганистан, то без труда можно разглядеть, какими кучными анклавами живут таджики. Шиндант, Герат, Панджшер, Фарах. Веник силен, когда связан, а развяжи его — и каждый прутик сам по себе будет просто сухой ломкой былинкой. Война между пуштунами и таджиками еще страшнее, чем афгано-советская. И она не прекращается ни на минуту даже сейчас, когда я тут лежу в кровати и отравляю дымом спящего вояку.

Андрей Грешнов




Пуштуны

Картина дня

наверх